Первая волна сочувствия
Когда схлынула первая волна сочувствия, сострадания, ужаса, стало ясно, что в демократическом лагере самопожертвование братьев вызвало разброд и смятение. Все жалели погибших, а некоторые, восхищаясь их подвигом, сравнивали их с героями древен него Рима, говоря, что «кровь мучеников принесет свои плоды». Они призывали «не дать огню затухнуть», а один из членов «Молодой Италии» выразил даже готовность отправиться в горы во главе отряда из 25 человек и обороняться там от панских войск, пока их всех не убьют подобно тому как, мы помним, хотел это сделать Аттилио Баидьера.
Но немало было и тех, кто считал погибших фантазерами и безумцами, а их гибель — бесплодной тратой сил. Для некоторых имена погибших братьев стали синонимом бесполезной гибели. В 1853 г. известный демократ Ф. Орсини, выполняя задание Мадзини, высадился с небольшим отрядом па побережье Папского государства.
Но в 1844—1845 гг. Мадзини выступил в защиту памяти павших, что называется, с открытым забралом. На медали, выпущенной «Молодой Италией» в честь братьев Бандьера, на одной стороне были выгравированы слова, которые часто повторяли оба брата: «Мы верим, что мертвые мы послужим Италии лучше, чем живые», а па другой — кратко и выразительно: «Для памяти и для примера».
«Братья Бандьера понимали,— писал Мадзини вскоре после их гибели,— что пример — это наиболее действенный в наше время способ борьбы. Поэтому, не имея возможности победить, они твердо решили умереть». «Говорят,— обращался Мадзини к итальянской молодежи,— что нельзя пытаться с 20 товарищами освободить Италию и что энтузиазм, если он не контролируется холодными расчетами разума, граничит с безумием и вредит делу...
